Вверх по Свислочи

Подходим наконец ко двору бабушки Софьи.

Наталья Ильинич пошла в хату. Я и юные краеведы рассаживаемся на лавочке перед калиткой.

Женщины приходят, учительница заводит разговор об общих знакомых, об огородных делах, о большой липе, что растет во дворе. Липу, оказывается, посадил отец нашей собеседницы, когда она родилась. А теперь и хозяйка старая, и липа-тоже. Живет она с сыном, сын работал в Пуховичах шофером, а теперь - безработный.

При этих словах появляется и сам сынок. Это высокий поджарый розовощекий блондин лет около сорока с пшеничными усами, в джинсах и ковбойке. То ли киношный шериф из Техаса, то ли белорусский Яська. Только этот шериф не побивает всяких плохих парней, этот Яська не косит "канюшыну". Согнувшись и вытянув шею по журавлиному, он с дурашливой улыбкой рассматривает всех, сидящих на низенькой скамейке. Яська пьян, ему весело. Смутившаяся мать требует от него сделать что-то по дому. Яська выпрямляется, засовывает руки в карманы, уходит.

Снова течет тягучий женский разговор. Я смотрю в небо, мне неинтересно. Уже понятно, что кроме известного нам названия "Купалы" бабушка ничего не знает. Вся история для нее, как для многих белорусов старшего возраста - это история минувшей войны. Постепенно отдельные, не связанные друг с другом фразы превращаются в последовательный рассказ. Ну что ж, война - значит война. Я начинаю слушать и понемногу записывать.

Рассказ Софьи Павловны Яскевич

Вся эта часть Пуховичского района, удаленная от больших дорог, была партизанской. Партизаны часто появлялись в деревне, ели, отсыпались, собирали дань и уходили.

Утром 2 мая 1942 года в Блужский Бор пришли каратели. Из-за того, что их вел какой-то мужик из местных (старуха не сказала кто), немцев никто не заметил. Кроме того, немцы были не на машинах, как это обычно бывало, а шли пешком. Среди их отряда были подводы.

Крик "Немцы!" раздался уже тогда, когда каратели подходили к деревне.

Как раз в это время в одной из крайних хат ночевали два партизана. Их разбудили, они кинулись бежать к лесу. Лес в то время был далеко от деревни, это сейчас она, а фактически ее остатки стоят почти в лесу. Каратели заметили бегущих, начали стрелять, убили обоих - сначала одного, а потом второго.

Затем немцы вошли в деревню, окружили дом, из которого побежали партизаны, перебили там всех, а дом подожгли. Подожгли и дома соседей. Потом окружили всю деревню и начали сгонять людей к горящим домам.

На том конце села, что ближе к Орешковичам, жили потомки шляхты с польскими фамилиями. В одной из этих хат проживал какой-то местный авторитет с двумя уже большими дочками-паненками. Обе дочки учились в институтах до войны, но закончить не успели. При первых выстрелах паненки хотели бежать в лес, однако отец приказал им прятаться в землянку, которую он вырыл во дворе. Туда же спряталась и соседка-деревенская учительница с маленьким сыном.

Немцы быстро нашли в пустом дворе землянку, открыли лаз и стали кричать: "Вылезай!" Вылез сперва отец и начал им по-польски объяснять, что здесь гражданские люди. Немцев объяснение не убедило, они зарезали авторитета тесаком, а в землянку кинули гранату. Взрывом убило маленького сына учительницы, одну паненку ранило в бедро, другой оторвало обе ступни. Немцы выволокли двух женщин из землянки и погнали в общую толпу. Учительница шла с мертвым ребенком на руках. Вторая зажимала юбкой рану. Безногая паненка после того, как немцы ушли, вылезла из землянки и заползла домой, заливая кровью все вокруг. Ей удалось выжить.

Толпу людей перед горящими домами каратели держали с поднятыми руками несколько часов. Перед людьми установили три пулемета. "Один большой, похожий на "Максима", а два маленьких", - вспоминает рассказчица. Она тоже стояла, как все. Одна маленькая девочка устала стоять подняв руки и опустила их. Подошел немец и убил девочку прикладом. В деревне дико ревела скотина.

Все это время немцы грабили пустые хаты, наполняли свои подводы. Потом вывели из толпы всех мужиков от мальчиков до стариков, построили и погнали перед собой в Лапичи.

Пулеметы убрали, бабы разбежались по хатам.

Один какой-то немец нагрузил чей-то велосипед пилами и топорами с крестьянских дворов. Старуха до сих пор недоумевает - зачем ему столько пил и топоров? Он поджег дом старой бабы, которая была соседкой рассказчицы, перешел с громыхающим от навешенного железа велосипедом через улицу и там поджег еще один дом. Все это время бабы кричали ему из-за заборов: уходи, уходи, видишь, твои уже уходят!

Пока немец таскался с велосипедом, пилами и топорами, той бабе, чью хату он поджег первой, удалось затушить огонь. Тогда немец вернулся, еще раз поджег ее дом и только потом пошел догонять свой обоз.

Мужиков из Блужского Бора немцы два дня продержали в Лапичах в амбаре, пока один из местных полицаев не написал ручательство, что среди этих людей нет тех, кто связан с партизанами. Тогда часть захваченных отпустили домой, а оставшихся угнали в Германию. Рассказчице не повезло: ее отца угнали в Германию, где он и умер. Сама старуха, а тогда еще тринадцатилетняя девочка, осталась жить с мачехой. Мачехина сестра работала в Тальке на станции и потихоньку там воровала непонятно, каким промыслом оказавшийся на складе лавровый лист. Девочка Соня должна была перетаскивать добычу в свою деревню, где они с мачехой фасовали ее в пакетики и кулечки. Потом, груженая пакетиками, Соня топала на базар в Пуховичи и обменивала их у тамошних немцев на соль. Соль у мачехи по ночам забирали партизаны.

Старуха, рассказав это, искательно улыбается: вы люди городские, все знаете, что и как-нельзя ли там, в городе, узнать - может, мне пенсию добавят? Ведь добавляют же некоторым, кто партизанам помогал.

Ну что ж, может быть, эта статья в чем-то поможет вам, Софья Павловна и будет маленьким памятником тем, кто был убит в деревне Блужский Бор.

Клеванец Юрий Васильевич, г. Осиповичи

уверх